опухших губ,
Не собирай их в складки.
Разбередишь присохший струп
Весенней лихорадки.
Сними ладонь с моей груди,
Мы провода под током.
Друг к другу вновь, того гляди,
Нас бросит ненароком.
Пройдут года, ты вступишь в брак,
Забудешь неустройства.
Быть женщиной — великий шаг,
Сводить с ума — геройство.
А я пред чудом женских рук,
Спины, и плеч, и шеи
И так с привязанностью слуг
Весь век благоговею.
Но, как ни сковывает ночь
Меня кольцом тоскливым,
Сильней на свете тяга прочь
И манит страсть к разрывам.
Свидание
Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.
Одна, в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.
Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада
Стоишь ты на углу.
Течет вода с косынки
По рукаву в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.
И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка, и фигура,
И это пальтецо.
Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.
Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.
И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?
Разлука
С порога смотрит человек,
Не узнавая дома.
Ее отъезд был как побег.
Везде следы разгрома.
Повсюду в комнатах хаос.
Он меры разоренья
Не замечает из-за слез
И приступа мигрени.
В ушах с утра какой-то шум.
Он в памяти иль грезит?
И почему ему на ум
Все мысль о море лезет?
Когда сквозь иней на окне
Не видно света божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.
Она была так дорога
Ему чертой любою,
Как моря близки берега
Всей линией прибоя.
Как затопляет камыши
Волненье после шторма,
Ушли на дно его души
Ее черты и формы.
В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.
Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,
Волна несла ее, несла
И пригнала вплотную.
И вот теперь ее отъезд,
Насильственный, быть может!
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.
И человек глядит кругом:
Она в момент ухода
Все выворотила вверх дном
Из ящиков комода.
Он бродит и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.
И, наколовшись об шитье
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.
* * *
Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.
Глава пятая
Роковой поединок
Был час чудотворен и полн,
Как древние были.
Я помню — бок о бок — на холм,
Я помню — всходили...
М. И. Цветаева
Несмотря на то, что эта глава в книге последняя, ее можно считать кульминацией внутреннего сюжета, если вообще допустить его наличие за пределами каждой из рассказанных здесь историй. Кульминацией — то есть самой острой точкой конфликта. Острота ее определяется тем, что оба участника любовной коллизии, представленной читателю, — не просто люди искусства, но художники в самом взыскательном смысле этого слова. Речь пойдет об отношениях, очень разных по своей сути и форме, но всякий раз связывающих людей неординарных, одаренных, творческих, для которых собственная реализация в искусстве ничуть не менее важна, чем личное счастье, зачастую — гораздо более. Очевидно, что какими бы ни были их намерения, как горячо ни пылали бы их чувства, интенсивность которых возрастает в этом случае в геометрической прогрессии, сосредоточенность на себе и своем внутреннем мире всегда побеждает, заставляет совершать тяжелейший выбор, отодвигает на второй план то, что для обычного человека составило бы смысл существования. Трагическое противоречие гения чаще всего и состоит в том, что без любви он не мыслит своего пребывания на земле, но что делать в жизни с этой любовью, ему неведомо, она становится помехой, мешает двигаться дальше. А если рядом оказывается человек соразмерного дарования, то процессы эти ускоряются, ужасают своей разрушительной силой, производят немыслимые опустошения, сметают на своем пути многое, зачастую и самих любящих, и их близких.
Ростом вровень
Марина Цветаева и Борис Пастернак
Die Einsamkeit ist wie ein Regen[288].
R. M. Rilke
Приступая к рассказу о своих отношениях с Цветаевой, Борис Пастернак записал в автобиографическом очерке: «Если бы я стал рассказывать случай за случаем и положение за положением историю объединявших меня с Цветаевой стремлений и интересов, я далеко вышел бы из поставленных себе границ. Я должен был бы посвятить этому целую книгу»[289]. Знакомство Пастернака с Цветаевой было естественным знакомством двух поэтов, которые родились и выросли в Москве. Они были почти ровесниками, оба занимались одним, не столь уж частым, ремеслом и пройти друг мимо друга просто не могли. Но в биографиях Пастернака и Цветаевой были и иные, скрытые, связи. И только сами поэты подмечали потайные ходы, по которым сближались и расходились их судьбы. Скажем, воспоминания о молодости родителей, феноменальной одаренности матери, игравшей Шопена, собственном детстве, наполненном музыкой, однажды заставили Пастернака воскликнуть в письме, обращенном к Цветаевой и посвященном собственному взрослению: «Но это я пишу о тебе». И пояснить: «Утром, проснувшись, думал об анкете, о твоем детстве и с совершенно мокрым лицом напевал их, балладу за балладой, и ноктюрны, все, в чем ты выварилась и я»[290]. Мать Цветаевой тоже была пианисткой, ученицей Н. Г. Рубинштейна, и все то, что было с младенчества знакомо и дорого Пастернаку, Марина прочувствовала и пережила не менее горячо. Да и помимо музыки было много общего: у обоих — профессорские семьи с обширным внутренним миром, включающим тесную связь с европейским искусством, знание языков, восприятие иноязычной литературы и иноземной истории как своей родной. При этом укорененность в старомосковском быте, привязанность к своей среде, одни и те же друзья, одни и те же кумиры... В своем романе в стихах «Спекторский» Пастернак изобразил квартиру героини, Марии Ильиной, одним из прототипов которой считается Марина Цветаева московского периода. Он увидел быт и стиль ее жизни, заглянув на две минуты в ее дом в Борисоглебском переулке, где теперь находится цветаевский музей:
